?

Log in

No account? Create an account
ОТКУДА ЧТО БЕРЁТСЯ — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)

[ website | Ташкент. Поэзия. XXI век ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

O Que Sera! [Nov. 15th, 2014|07:31 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
ТАК залип на Chico Buarque, что переложил одну из его песен на русский с легкой аппликатуры Романа Ланкина! O Que Sera (A Flor Da Terra), из фильма "Донна Флора и два ее мужа".
Вот:

О, выбирай, выбирай
Из двух моих начал, например, «он» — «она».
Из трёх твоих сердец: мать, подруга, жена.
Их четырёх колёс: чья в крушенье вина.
Из пятого окна, из шестого окна.
Из радуги вина, из покрышки и дна
Из веры и удачи, покоя и сна.
Короче, из того, что хоть что-то значит —
И ни черта не значит — бери, выбирай.
Как-будто не утрачен наш призрачный рай.
Как-будто мы способны постигнуть, чем край
Далёк от середины.

Ну, выбирай, выбирай.
Есть выбор у листвы — меж землёй и ветром.
Есть выбор у огня — между тьмой и светом.
У снега и дождя — меж зимой и летом.
У жертвенных ягнят — между там и этам.
И даже у меня — меж бритьём и бредом.
Презренного меня — меж водой и хлебом.
Последнего меня — меж тобой и небом,
Бездонным и нелепым…
Бери, выбирай.
На пьяной кошке, на укулеле играй.
Люби и улетай, ненавидь, умирай.
И всё же возвращайся.

Чтож, выбирай, выбирай…
И снова затрещит, как цикада, память:
О будущих купе, номерах и спальнях;
О страхах и страстях — площадных и тайных;
О путах и путях, об огнях прощальных.
О детях-аистятах, плодах отчаянных,
О сотах и сетях, ароматах чайных;
О новых временах светлых и печальных —
Последних и нечаянных, словно весна;
О двух, ну да, началах, об «Он и Она».
О трёх твоих сердцах: мать, подруга, жена.
А я пребуду рядом.

Я вечно буду рядом.
Незримый, буду рядом.
____________________

Ниже исполнения: португальское (собственно, первая исполнительница песни еще на титрах фильма):


...и французское не перевод, а как в моем случае переложение:
Link4 comments|Leave a comment

литература и война [Oct. 6th, 2014|02:38 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
Вот напрасно забытый ныне Лев Славин, автор (помимо вспомненной в конце 80-х пьесы «Интервенция») великолепного романа «Наследник», подтверждающего, во-первых, что лучшую прозу за последние сто лет нам дали таки двадцатые годы (всё пресловутая «одесская школа»!), а во-вторых — что история пишется не столько победителями, сколько талантливыми очевидцами, ибо всё неталантливое не сохраняется ни в каком виде. Роман настолько хорош, что трудно выбрать наилучшую иллюстрацию — хочется читать его вслух целиком… Навскидку. Юного одессита призывают на Первую мировую, в связи с чем изыскиваются «законные» средства «откосить»:

«Дед мой, Израиль Абрамсон, у которого я тогда жил, чрезвычайно расстроился. У этого крепкого и вспыльчивого старика была натура нежная и паническая. Он боялся крови, похоронных процессий, выстрелов, открытого моря, сквозняков, женских слез, понедельников, он отвергал все это и жил в мире приятного, созданном его воображением. Но повестка воинского начальника лежала на столе, и старик не осмеливался прикоснуться к ней, к яду этих холодных слов.
Было решено, что возлюбленный сын его единственной дочери пойдет к доктору. Не может быть, чтобы дитя было здорово, чтобы в его небольшом теле не нашлось какого-нибудь недуга – сердечной болезни, или пупочной грыжи, или самого легкого смещения печени. А так как старик боялся докторов, со мной пошла бабушка моя Идес Абрамсон.
– Ребенок слаб, – сказала она, треща праздничным корсетом, – прошу вас, осмотрите хорошо его организм.
Доктор посмотрел на мою грудь гребца и попросил меня побегать вокруг стола. Я побежал, отставив локти и выкидывая колени, как учили меня в гимнастическом клубе «Турн-Феррейн». Я бежал, испытывая ту особенную летучую радость бега, какая знакома каждому легкоатлету. Доктор остановил меня движением стетоскопа.
Он выслушивал меня, настойчиво стуча согнутым пальцем по ребрам, как человек, которому долго не открывают двери. Он мял холодными пальцами мое обнаженное тело с упорством, от которого мне становилось стыдно. Он ползал по мне, искал болезнь, вызывал ее, как заклинатель, вверху, внизу и посередине.
– Смотрите хорошенько, доктор! – просила бабушка, всхлипывая. – Его покойная мать Сарра умерла от чахотки, у нее была гнилая кровь, моя кровь…
– Вы забываете, – сказал доктор, умывая руки, – что ваша дочь смешала свою кровь с кровью Николая Алексеевича Иванова, человека сильного, с превосходным аппетитом.
Он обменялся с бабушкой небрежным рукопожатием, вполне достаточным, впрочем, чтобы перехватить десятирублевую бумажку.
– Боже мой, – говорила старуха, когда мы возвращались домой, – как я скажу твоему дедушке, что ты совершенно здоров?…
Действительно, дедушка пришел в бешенство. Он не пошел в тот вечер в клуб «Торговцев и ремесленников» для своей обычной партии в стуколку, а все ходил по комнатам и громким голосом проклинал моего отца. Подлость этого человека, как видно, не имеет границ! Разве можно перечислить все обиды, которые перенес он, Израиль Абрамсон, от этого нищего дворянина? Бродяга, голоштанник, он выманил у Абрамсона деньги, увлек его дочь, обратил ее в православие, вогнал в могилу, сам застрелился и вот, точно мало ему, продолжает пакостить из могилы, передав сыну свою грубую натуру христианина!
Присев за письменный стол, старик в тот же вечер написал письмо моему другому деду, с отцовской стороны графу Шабельскому, который губернаторствовал в Пензе.
«Пусть Вам будет известно, – писал он почерком рондо, с которым обращался только к наиболее почтенным заказчикам, – пусть будет Вам известно, что Сереженьку призвали в армию. Между тем достаточно одной записки Вашего превосходительства, чтобы ребенка зачислили в зубоврачебную школу или в музыкальное училище, которые дают освобождение от военной службы. Жена моя Идее и я шлем привет Вашей почтенной супруге, ее сиятельству Марфе Егоровне».
<>
Между тем дедушка Абрамсон уже успел побывать у полицмейстера. Однажды утром он надел новый цилиндр и предложил мне пойти погулять.
– Граф Матвей Семенович, – сказал дедушка, когда мы вышли, – писал мне, чтобы я с полицмейстером не торговался, – расходы он берет на себя. Мне смешно. Неужели он думает, что мы тебя любим меньше, чем он? Скажи, дитя, – взволнованно сказал старик и взял меня за подбородок, – тебе было бы приятней, чтоб кто дал взятку: граф или я?
– Вы, дедушка, – сказал я уныло.
Старик успокоился.
– Но все равно, – сказал он со вздохом, – некому давать. Сенаторская ревизия уволила капитана Садовского, а новый полицмейстер не берет взяток. Он не будет их брать еще не менее двух месяцев, чтобы создать себе славу неподкупности и тем набить цену. Конечно, человек из столицы, потребности выше.
Он остановился у парадного хода и позвонил. Тут только я догадался о цели этой прогулки, увидев на дверях табличку: «Ромуальд Квецинский, артист». Мне стало грустно.
Известный всему городу Ромуальд Квецинский не имел никакого дела с музами драмы или комедии. Он также не выступал ни в опере, ни в цирке, ни в «Театре миниатюр», ни даже в балаганах на Куликовом поле, где в пасхальные дни безголосые теноры состязались с ревматическими акробатами. Но ловкость, с какой он проделывал свои манипуляции, заслуживала какого-нибудь титула. Это были манипуляции над законами Российской империи. Грузные, нечеловечески важные, они приобретали в его грациозных руках летучесть жонглерских шаров. Мне стало грустно, ибо давно уже я чувствовал влечение к гуманитарным наукам. Я мечтал об историко-филологическом факультете, в частности об отделении древних литератур. Я любил латынь, культуру августовского века, Сатирикон, Светония. Между тем, переступив порог квартиры Квецинского, я понимал, что переступаю порог медицинского факультета, костлявого, исполненного вони.
Квецинский сам открыл нам дверь: щекотливость его дел не допускала присутствия в доме слуг. Мы увидели маленького изящного господина с лицом усталым и скучающим. Он был в смокинге, белая грудь рубахи топорщилась с важностью, необходимой при его малом росте.
Очутившись впервые в кабинете знаменитого Квецинского, я с любопытством огляделся. Тогда, в зиму 1916 года, вошли в моду предметы военного обихода. Считалось хорошим тоном иметь пепельницу в виде орудийного стакана, накрывать бумаги осколками снаряда, оправлять карандаши в ружейные гильзы. В кабинете Квецинского эта бутафория войны приобретала необыкновенные размеры. Настоящие патроны, а не только гильзы, отшлифованные, с капсюлями, в разнообразных комбинациях, образовывали чернильный прибор. Предложив нам сигары, он выстрелил в дедушку из маузера, который вдруг оказался бензиновой зажигалкой. Мы стряхивали пепел в ручные гранаты и вешали шляпы на штыки. Всюду валялись орудия смерти, обезвреженные, прирученные. Портрет царя в солдатской фуражке висел на стене среди винтовок – германских, австрийских, японских. За всей этой воинственной обстановкой едва различим был маленький рояль розового дерева. Квецинский был пристрастен к сентиментальным романсам (Мендельсон, Гречанинов) и исполнял их достаточно хорошо, чтобы выступать на благотворительных вечерах в пользу раненых воинов, – разумеется, без всякого гонорара, единственно, из патриотического порыва.
Дедушка опустился на стул, с отвращением поглядывая по сторонам.
– Моему внуку нужно поступить на медицинский факультет, – сказал он коротко.
– Пана Сергея влечет медицина? – грациозно спросил Квецинский, не принимая делового вызова. Он любил длинные изящные беседы, полные деликатных намеков.
Но дедушка не расположен был к любезничанью. Обстановка его ужасала.
– Сколько? – спросил он нетерпеливо.
– Пятьсот, – холодно ответил Квецинский.
– Двести! – резко сказал дедушка. – Я не поставщик сапог. Не спекулянт на сахаре. Не фальшивомонетчик.
Квецинский ничего не ответил и, скучая, стал вертеть в руках безделушку в виде противогаза. Дедушка вздрогнул и согласился.
– Завтра пришлите мне следующие документы, – сказал Квецинский и начал загибать свои тонкие белые пальцы пианиста и шулера, – справку от полицейского участка о вашей нетрудоспособности, заверенную господином участковым приставом. Если пристав пану не знаком…
– Он у меня на жалованье, – сухо сказал дедушка.
Квецинский одобрительно склонил голову.
– И справку о том, что пан Сергей состоит на иждивении своего родственника – георгиевского кавалера.
– За пятьсот рублей вы сами могли бы дать кавалера, – пробормотал дедушка.
Квецинский сожалительно развел руками.
– Поверите, такой спрос! Если война продолжится еще два года, нас ждет банкротство. Да, Израиль Маркович, я предсказываю серьезный кризис на георгиевских кавалеров…»
LinkLeave a comment

(no subject) [Aug. 23rd, 2014|03:44 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
Этот текст я нашел вчера в своей почте. Шесть лет назад он был опубликован в "Русской Жизни" в сильно урезаннном виде: подробный разговор в жанре table-talk редакция журнала сократила до нескольких реплик.
Сегодня я публикую его целиком.
Светлой памяти Бориса Владимировича.

Борис Дубин

ОБЩЕСТВО ЗРИТЕЛЕЙ

Read more...Collapse )
Link1 comment|Leave a comment

(no subject) [Mar. 5th, 2014|02:42 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

1 марта Совет Федерации России поддержал обращение президента РФ принять исчерпывающие меры по защите русских в Украине, вплоть до введения на её территорию российских Вооружённых Сил. В этот же день в областных центрах востока Украины прошли инспирированные городскими властями пророссийские митинги. В Харькове участники митинга, и среди них привезённые в автобусах с российскими номерами (http://www.mediaport.ua/shturm-obladministracii-v-harkove), штурмом взяли здание областной администрации, в котором находились сторонники Евромайдана, избили их, в том числе известного писателя Сергея Жадана (он попал в больницу, с рассечением головы, сотрясением мозга и подозрением на перелом носа); гражданин России, житель Москвы, забравшись на здание обладминистрации, установил на нём российский флаг.
Официально Совет Федерации руководствуется якобы фактом многочисленных заявлений об ущемлении прав русских в Украине. Если таковые заявления существуют, они должны быть обнародованы и каждое досконально изучено.
Мы, русские писатели Харькова, хотим, чтобы были услышаны и наши голоса: мы свободно, на работе и вне её, общаемся на русском языке, и с украинскими коллегами тоже. В любом случае дискутируемые вопросы языкового ли, национального ли характера не могут быть поводом к военной интервенции.
Мы, русские писатели Харькова, — граждане Украины, и нам не требуется военная защита со стороны другого государства. Мы не желаем, чтобы, прикрываясь риторикой о защите наших интересов, другое государство вводило свои войска в наш город и страну, подвергало опасности жизни наших родных и друзей. Всё, что нам нужно, — это мир и спокойная жизнь. И реальную угрозу этому несёт решение Совета Федерации России и военное вторжение.


Анастасия Афанасьева, лауреат «Русской премии» и премии «ЛитератуРРентген», шорт-листер премии «Дебют»
Дмитрий Дедюлин, поэт, писатель
Елена Донская, писатель, педагог
Инна Захарова, поэт, правозащитник
Андрей Климов, писатель
Светлана Климов, писатель
Владислав Колчигин, поэт
Александр Кочарян, поэт
Андрей Краснящих, соредактор литературного журнала «©оюз Писателей», шорт-листер Премии Андрея Белого, премий «Нонконформизм», им. О. Генри и им. Даниила Хармса, лонг-листер «Русской премии»
Александра Мкртчян, лонг-листер «Русской премии»
Кирилл Новиков, поэт
Сергей Панкратов, писатель
Олег Петров, поэт, писатель
Андрей Пичахчи, писатель, художник
Ирина Скачко, поэт, журналист
Юрий Соломко, шорт-листер премии «ЛитератуРРентген», лонг-листер премии «Дебют» и «Русской премии»
Татьяна Положий, поэт
Юрий Цаплин, соредактор литературного журнала «©оюз Писателей», лауреат республиканского фестиваля современного искусства «Культурные герои — 2002»
Светлана Шевчук, писатель
Виктор Шепелев, писатель, программист
Владимир Яськов, поэт, переводчик
Link2 comments|Leave a comment

"Умр, или Новая книга обращений" [Mar. 4th, 2014|03:46 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

Финальное стихотворение:

УМР

не зависит от времени
но чувствует свет
это умр
не подвержен калению и стуже
но управляется нежностью и нежностью
он ведь умр
не боится порчи
но знает что такое ужас и пустота
потому что умр
не имеет но владеет
не хочет но знает
как жизнь
или смерть
как я или каждый другой
умр
LinkLeave a comment

(no subject) [Mar. 4th, 2014|03:12 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

НОВЫЕ ЛИМЕРИКИ

Один мой друг однажды решил, что за водку платить — грех. Тем не менее, водку, купленную другими, он после недолгих уговоров с удовольствием пил.

Один мой друг, обнаружив пропущенный вызов, никогда не перезванивал. При этом сам каждый день кому-то звонил и, не дождавшись ответа, сбрасывал звонок, словно это ему звонят, а он не желает говорить.

Один мой друг, прежде чем предложить кому-то из друзей только что прочитанную книгу, хорошенько справлялся, сильно ли человек занят, много ли в последнее время читает, в каком направлении думает…

Один мой друг шел, шел по улице — и умер, хоть так не бывает. Зубная щетка, кстати, у него была электрическая, что, впрочем, никак его не характеризует — была и была. Может кто-то подарил.

Один мой друг шел навстречу событию, даже если оно наверняка сулило несчастье. При этом своим женам он ни разу не изменял.

Один мой друг никого не любил, хоть это и бросало на него свою вислогрудую тень.

Один мой друг, впервые спустившись в летнее метро, вынес оттуда одно наблюдение: «Они не шевелят пальцами ног. Почему они не шевелят пальцами ног?!»

Один мой друг родился счастливым, рос безответственным, умер молодым; одна моя подруга (и она не врёт!) была его Первой Женщиной, потом вышла в Австралию, в год овдовела (австралиец повесился от врожденного стресса), теперь написала книжку про то, как пережила двоих, но счастливой стала — с третьим.

Один мой друг никогда не пьянел. При этом, выпив триста грамм, вспоминал одному ему известный эпизод из какого-то фильма и бесконечно повторял: луарвик луарвик...

Один мой друг смотрел сериалы и очень гордился тем, что успевал рассмеяться прежде, чем бутафорский хор за кадром.

Один мой друг на вопрос о том, почему евреи такие умные, отвечал: у них в генах заложено читать справа налево.

Один мой друг где родился, там пригодился. Он стал кормом для своих бессмертных родителей.

Один мой друг впервые заговорил в пять лет. И ничего — вырос прекрасным человеком, работает в Интерполе.

Один мой друг искал общую с Богом зону вай-фая и очень удивился, уловив ее в кончиках собственных пальцев.

Один мой друг оставил по себе запись: Мы можем постигнуть законы природы, но мы никогда не поймем природу вещей; вот что вселяет
Link2 comments|Leave a comment

(no subject) [Feb. 28th, 2014|02:49 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

ПОДСТРОЧНИК

Сегодня мы слушаем чики арабских цифр и материнский бархат нам объявляет этажи — а раньше понимали палочки и стрелки [в круге видели спираль].
Когда-то [мы] ездили на колесе, зато теперь — на двух и даже четырёх.
Полнота жизни измерялась тем, как ладонь заполнялась грудью; теперь все пиксели земли вошли в камышиное зрение — и немедленно вышли.
В три года мы умеем всё, в шесть — заурядны как коллективный микки маус.
Родившись, любим одного человека бессмертной любовью, умирая — весь мир: страстью распада и окисления.
Нас не сочли достойными ранней смерти — будем жить долго и подозрительно.
Мы дети по залёту.
Будто не знал?
Link5 comments|Leave a comment

(no subject) [Dec. 6th, 2013|01:27 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

ВСЁ ПРОСТО («НЕ С ТОБОЙ»)

То, что мы вкладываем в наше Дело, состоит из нескольких (неисчислимых) молекул.
Горсть соломы; гости на Пасху; «не запивать, а закусывать»… — этот твой, как его, Курбан Байрамович.
Ложка в меду должна стоять; бедность — это порок; запах цветущей липы… — Зоя, подруга Шахнозы.
Блистер цитрамона в пачке из-под «салема»; выход к морю; si vis pacem, para bellum… — я, Елена Обрезумова.
Лакрица во всех ее видах; самоубийство прадеда; танец Русалочки… — ты, сахарный тростник по имени Тимофей Ретюнских.
Ты видишь: вместе нам не быть.
Но секс мне пока еще нужен.
Link1 comment|Leave a comment

(no subject) [Dec. 5th, 2013|12:24 pm]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|, ]

НЕ СО МНОЙ

Капризница, искусница (прирожденный мастер кусательного массажа), лакомясь у фонтана сахарной ватой, она произнесла членораздельно — не склеивая во рту воздушные звуки в липкое таянье: «Георгин — человек с когтями, представитель разрывающей толпы».
Есть даже запись: лимонным соком на турецкой монетке.
Но я-то помню, что на самом деле она сказала: «Мозжечковая работа! мозжечковая работа!»
Стало быть, цвет был не коричневый, а маркий; рука — не горячая, а влажная; и плавучий ресторан «Витязь» назывался «Бонтон».
Значит, и остальное (вся жизнь?) было иным: уходящим в воду не концами, а ставнями.
Всё повторилось, как и обещано, однако с лёгкими вариациями.
Кажущиеся [вначале] параллельными две прямые в конце пути друг друга уже не видят.
Link2 comments|Leave a comment

(no subject) [Dec. 4th, 2013|11:00 am]
Санджар Янышев (Sandjar Yanyshev)
[Tags|]

СЛОВО ДЕРЕВА

«Буду цвести только для тебя!» — «Не обманешь?» — «Зови свидетелей».
Ха-ха, слово дерева.
«Ни одного червивого плода». — «Да ну!» — «Разрежь каждый».
Оёй! cлово дерева.
«Не послужу висельнику». — «Хватит уже!» — «Вот тебе крест!!»
Тук-тук. Слово дерева.
Link3 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]